Осколок


"Бобе, ты правильно говоришь - ты, действительно, осколок прошлого. Но очень любимый". Он подсел к бабушке и положил голову ей на плечо. Оно было костлявое, кофта пахла жареным луком и валерьянкой, а сползавшие на лицо седые пряди нежно щекотали и напоминали, что счастье все же есть.

Счастье у каждого свое.

Он помнил, как мама любила усадить его рядом, положить книгу на колени себе и ему, так, чтобы лучше было видно картинки, и читать, читать... ее рука обнимала его и не дотягивалась до страниц, тогда она обхватывала его локоть, а пряди сползали ему на лицо и пахли "Серебристым ландышем".

Он специально спросил, как называются ее духи, и своей первой девушке потом купил такие же. Бабушкины пряди пахли старостью, но это не был гнетущий запах – это был запах времени.

Когда маму забрали, ему только-только исполнилось семь. Отец не вернулся из командировки полугодом позже, и он сначала никак не связывал это с арестом мамы... бабушка не плакала, никуда не звонила и не хлопотала. Она надела черную юбку, черную шаль, положила в черную сумку какие-то бумаги, отцовские золотые часы, закрыла дверь на ключ, и его тоже опустила в сумку.

- Ты забыла положить ключ под коврик, - возразил он.

- Швайг! Унд гей гихер! Бабушка подтолкнула его к лестнице, и они пошли на вокзал пешком. Это оказалось недалеко. Потом двое суток в поезде, и новый город. Без вещей, без сумок и чемоданов - словно они отправились на денек к друзьям на именины. На самом же деле никто не знал, куда они делись, где затерялись в стиснутой страхом и лагерями огромной стране... давно это было.

Он закрыл глаза и не убирал голову. Отчего это сегодня на него накатило? Может быть, он почувствовал, что настала его очередь подтолкнуть единственного родного на всем свете человека и сказать ей: "Фрег нит мир горништ, унд их бет дир- гей гихер"! Он знал, как им трудно придется, и единственно за что волновался, чтобы бабушка выдержала. Собственно говоря, он постарается, конечно, чтобы жизнь ее не переменилась... и то, что она дала согласие... это чудо... без ее согласия ничего не делалось в его жизни, сколько он помнил... она и тогда сначала не соглашалась жить у своей подруги времен первой мировой, с которой с тех пор не виделась и у которой остановилась. Не соглашалась, потому что боялась ее подвести. Машеньке больших трудов стоило уговорить ее, вернее переубедить, что так безопаснее - жить у нее на окраине в домике на скате оврага... Огонек будто тлел под жестяным колпачком, надетым прямо на лампочку, и, когда бы он ни проснулся, - две седые головы с двух сторон склонялись над этим огоньком и тихо говорили, говорили... но он не мог разобрать ни слова...

- Ты уже это сделал? - Бабушка чуть повернула к нему голову. Он ответил не сразу...

- Ты же тоже тогда не положила ключ под коврик.

- Я знала, что они не вернутся...

- Ты знала???

- Это было не трудно, поверь мне...

- Да, да... - как бы подтвердил он, - а я, чтобы не передумать... но ты же сказала, что меня не отпустишь одного...

- Да. Я хочу лежать в земле, где чтят могилы даже через пять тысяч лет... ты не дашь им шанса... не попрешься на Красную площадь и не будешь фарцовщиком...

- Бобе, ты мне испортила всю личную жизнь, - вдруг сказал он совсем другим тоном.

- Я?

- Рядом с тобой все женщины кажутся такими пресными и глупыми...

- Ну, ладно, ладно, ешефича...

Как же, конечно, - ее любимое слово. Тогда, после первой темной, которую ему устроили по случаю вступления жиденка в новый класс, он оробел и притих, лелеял свой синяк на выпиравшей скуле и соображал, что бы такое придумать и завтра не ходить в школу... но бабушка будто читала мысли:

- Ты вот что - наплюй на синяк, и вернись в класс веселым и счастливым.

- А если они опять... - но бабушка не дала договорить:

- Опережай, ешефича, а то пропадешь... - и он не отступил.

- А это все заживет - не вспомнишь, где было, - говорила она, прижимая что-то жгучее к ссадине на руке после драки на следующий день...

Только семнадцать лет спустя, они случайно узнали, что его отца, а ее зятя, расстреляли 7 ноября сорок первого года, как и безногого генерала Дугласа. У них была своя фантазия - с Интербригадовцами рассчитаться в светлый праздник Октября... что ж - неплохая выдумка... они были эстеты... о смерти его матери они узнали годом позже - там все было буднично: по справке и без вмешательства свинца...

Когда кончилась война, они уже успели известить, что бомба попала точно в их дом, и его не стало, но после справок о реабилитации дочери и зятя бабушка решила вернуться. Внук уже отслужил и мог вне конкурса поступить в институт, а им полагалась компенсация и квартира. Снова жили у ее подруги - и с этой по ночам говорили... Потом его семейное институтское общежитие, в котором бобе готовила на весь этаж, потом коммуналка в память о заслугах зятя в Испании, и, наконец, эта "хрущеба", которая их вполне устраивала, и, в самом деле, была очень уютной.

Когда его распределяли, бабушка сказала: "Нет. Еще одного переезда, да в Сибирь, я не перенесу", - одела все свое черное и пошла в институт. Произошло чудо - место работы поменяли, внука втиснули в контору, которая неизвестно чем занималась, но исправно проверяла присутствие сотрудников на рабочих местах, выдавала им зарплату, собирала профсоюзные взносы и платила по бюллетеню. Он быстро сориентировался, за три года состряпал диссертацию, с боем защитил ее в головном предприятии, про него говорили, что очень талантливый, подающий надежды, но... он оказался перед новым распределением - теперь ему позволительно было искать место самому, на прежней работе такие специалисты "оказалось" не требовались. Фамилия обманывала - лицо нет. По телефону на вопрос нужны ли специалисты согласно объявлению, отвечали "да", а в назначенное время в отделе кадров, после того, как видели его и раскрывали паспорт, начинали мяться и просили подождать звонка от них – они обязательно ему позвонят "через недельку".

Тогда он и написал заявление и приложил к нему вызов... "в связи с отъездом на постоянное место жительства". Конечно, он согласовал это с ней.

Теперь предстояло как-то зарабатывать на хлеб до отъезда - в самом деле, кому захочется держать на работе человека, который предательски покидает Родину! Затаскают - слабое идейно - политическое воспитание... понятно, понятно...

Он знал, что Эдельмана не брали дворником, потому что у него высшее образование, а с работы его выгнали, как только узнали, что он "хочет туда". Хаймович устроился истопником, но оформил вместо себя забулдыгу, которому отдавал за это четверть зарплаты, а еще четверть управдому, чтобы тот молчал... Марголин тайно жил уроками. Веврик делал чертежи студенткам и писал им рефераты по-английски и по-немецки, причем по любой тематике... он знал все это и не рассчитывал быстро продвинуться в очереди к желаемой таможне, но волновало его одно: чтобы выдержала бабушка.

В свои восемьдесят два она была еще крепка, и скорее он нуждался в поддержке, а не она, но надо же платить за... за все. Сбережений хватило бы месяца на три. Так быстро рабов не отпускали на свободу.

Он ходил на железную дорогу - ну, хоть сцепщиком? Оказалось, что это престижная профессия - около транспорта кормилось много людей - ведь все, что попадало на прилавок, и за чем выстраивалась очередь, меняло на своем пути немало платформ и колес. А где грузят - там и бьют, а где бьют - там и списывают... и брикеты торфа развозить на электротележке по платформам для проводников спальных вагонов выгодно... грузчиком в магазин тоже брали только своих... курьера в издательстве тщательно проверяли на благонадежность - ведь ему доверяли рукописи - идеологический наиважнейший груз. В церкви требовался сторож, но батюшка сразу же предложил сначала окрестить его... он пытался шутить, чтобы...

- Завтра пойдешь на Ордынку - вот по этому адресу. - Как-то вечером буднично пробурчала бабушка.

- А что там?

- Приемная Ротшильда... - Она помолчала. - Там люди.

С большим трудом он отыскал нужный адрес. Это оказался вросший в сугроб по окна маленький деревянный домик во дворе разрушенной церкви. С тыла его заслоняли почерневшие сараи и заборы, от улицы - церковного вида двухэтажное крепкое здание красного кирпича. Он потянул за ручку двери, обитой старым шелушащимся дерматином, и шагнул в темноту. Пахнуло теплым духом деревенского жилья - натопленной избой с неистребимым привкусом простой еды. В темноте он стукнулся лбом о низкую притолоку, наткнулся на стоящее, как и положено, в сенях ведро и оказался перед еще одной дверью, на которую сбоку падал свет через крошечное разрисованное морозом окошко.

- Кто там? Входите! - Услышал он, толкнул дверь и оказался в прихожей со множеством дверей, тянувшейся поперек дома. Слева, в довольно большой комнате за столом с настольной лампой сидел пригласивший его человек. - Проходите. Ноги веничком - и проходите... Иван Степанович... – Чуть приподнялся он из-за стола, опираясь на него. - Чем обязан?

- Мне Анна Моисеевна...

- А! - Перебил Иван Степанович, - Вы, стало быть, Эля. - Он уставился пристально на пришедшего и долго молчал. - Похож... Я вот что... у меня ставка сторожа - семьдесят рублей... иногда премия квартальная... может набежать четвертной... - этот "четвертной" прозвучал не пошло, как на рынке, а необъяснимо старомодно и фундаментально... - но... - он снова уставился на пришедшего... - мне не снег грести... и день ненормированный...

- А что... - Эля затруднился, как спросить.

- Вон! - Снова опередил его Иван Степанович и кивнул головой в сторону другой комнаты. - Музей восстанавливаю - мемориальный. - Там прямо на полу стояли ящики, сбитые из фанеры, с деревянными рейками, лежали груды книг и перевязанных листов. - Кое-что спасти удалось... теперь разобраться надо. Работа тяжелая, пыльная и нудная... особенно без привычки... потом еще привезем, - добавил он, подумав,... - возможно...

- Конечно, - тихо произнес Эля, - Я Вам очень благодарен... а когда...

- Хоть сейчас. - Снова обогнал его Иван Степанович. Он выглядел несомненно старше пришедшего и намного, но реакцией обладал острой и внезапной.

- Только костюмчик в другой раз для работы-то попроще, а то пыль... ну, спецодежда не полагается, как и молоко за вредность, впрочем... - он вдруг улыбнулся и встал.

- А сейчас чайку!.. Нет, нет... - остановил он извинения Эли. - Так не положено. Бабушку-то твою хлебосольную я еще с до войны знаю... тебе сейчас сколько?

- Тридцать семь...

- Тридцать семь? - Переспросил он и посмотрел на него. - Опять тридцать семь... - тут могут попасться в бумагах материалы совсем не по теме... нашего музея... - неожиданно сказал он и кивнул на соседнюю комнату, - так ты их в ящик под неразобранное складывай... отдельно... потом посмотрим... не всем здесь эта старина по нутру... может, спасем что... - он оживился и оттянул свитер.

Домой Эля торопился, окрыленный и озадаченный, - это не могло быть случайным везением. "Ну, и Бобе!"

- Почему секрет? - Возразила бабушка. - Он с твоим отцом был там. Воевал. Когда отца взяли, его в шпионаже обвинили в пользу Англии и Германии - он же в окружении оказался под Уэской, а жена тоже шпионка - стенографистка в Коминтерне - все секреты выдала империалистам...

- Какие секреты, бобе?

- Какие? Как построить светлое завтра! То, в котором сейчас живем...

- А Иван Степанович?

- Его уже потом взяли за недоносительство...

- За что?...

- Это на политзанятиях не проходят... Он обязан был немедленно сообщить, что твой отец провел неделю на территории врага... - она помолчала и добавила, - наверное, я во всем виновата...

- Ты?

- Бог читает наши мысли... а мы часто не связываем, что случилось, с тем, о чем мечтали... я всю жизнь хотела попасть в Испанию... думала, может, с театром... я тоже просилась в Интербригаду... это им передалось... – она закусила край передника своими удивительно сохранившимися зубами и затрясла головой... - твой прадед Мендель проклял меня, когда я отказалась с ними уехать. Ты знаешь, что такое еврейское проклятие?!. О!.. И что? Он был богат... богат, но не нашел, где купить счастья... счастливых евреев не бывает, Эля... они, наверно, все там погибли... нам даже это нельзя узнать... он решил, что в Европе капиталам надежнее, а через океан плыть на корабле опасно... он боялся бури...

- Бобе, ты мне никогда не рассказывала! Почему!? Почему?

- Ты... мог сболтнуть что-то... а у меня больше -ничего... и никого... я не стала актрисой... не построила коммунизм... и не побывала в Испании... ты был маленький...

- Столько лет... Маленький?..

- Да!

- А теперь?

- Теперь ты стал взрослым...

- Потому что мне, дураку, тридцать семь?

- Нет, потому что ты перестал плыть по течению... я мечтала, что ты сам дойдешь до этого... до всего надо дойти самому...

- И это говоришь ты, осколок прошлого?

- Да. Да... осколок... такое ранение самое опасное - это меня еще в первую мировую учили в госпитале... - его часто совсем нельзя трогать... шевельнешь кусок металла, врезавшегося в тело, - и этому телу конец, а так можно еще жить и жить... поэтому они нас пока (она сделала упор на этом слове) больше не трогают... и ты сам это понял...

 

Михаил Садовский

Подготовила Марианна Глебушко

Добавить комментарий

Правила комментирования просты: стиль дворянского общения. Это значит не "тыкать" незнакомым участникам, не высказывать что-либо в обидном тоне, не пользоваться крепкими выражениями и считать других умнее себя.
Пожалуйста, говорите о статье, а не о Ваших религиозных убеждениях.
Согласно правилам boruh.info любой комментарий может быть удален или сокращен модератором без объяснения причин.
Пожалуйста, не размещайте комментарии в стиле «а вот ссылка на мою статью». Такие комментарии могут публиковать только авторы.

Хотите редактировать Ваши комментарии? Зарегистрируйтесь на сайте.


Защитный код
Обновить