"Повесть безвременных лет или сага о"


Представляем вниманию читателей произведение Захария Белоцерковского «Повесть безвременных лет или сага о».

Празднование годовщины Великого Октября еще живо в памяти многих.

Мы еще помним застолья 7 ноября, парады, эфир Первого Общесоюзного телеканала, занятый кинолентами и мультфильмами, в розовых красках рассказывающих о революции.

«Повесть безвременных лет или сага о» - это сохраненные семейные воспоминания, взгляд изнутри на то время. Это юмор и трагизм, это безысходность и надежда. Это Б-г, не покидающий в любых обстоятельствах.

Рассказ Захария Белоцерковского «Дядя Исаак вспоминает» получил множество положительных отзывов и весьма понравился нашим читателям. Надеемся, что литературный талант автора, проявленный в «Повести безвременных лет или сага о» доставит вам не меньшее удовольствие.

Редакция "Борух"

 

Содержание

Глава I. Пролог
Глава II. Дмитриевская, 38
Глава III. Чкалова, 25
Глава IV. Семантика «Б»
Глава V. Дядя Саша и тетя Феня
Глава VI. Ах, война, что ж ты подлая...
Глава VII. О хлебе и не только
Глава VIII. Век спустя (вместо эпилога)

 

Глава I. Пролог

„Итак, люби Господа, Бога твоего и соблюдай, что повелено им соблюдать, и постановления Его, и законы Его, и заповеди Его во все дни". Так начинается 11 глава книги Второзакония, пятой книги Пятикнижия Моисея.

Стих 18 гласит: „Итак, положите сии слова Мои в сердце ваше и в душу вашу, и навяжите их в знак на руку свою, и да будут они повязкою над глазами вашими".

Стих 19 "И учите им сыновей своих, говоря о них, когда ты сидишь в доме твоем, и когда идешь дорогою, и когда ложишься, и когда встаешь."

Стих 20 „И напиши их на косяках дома твоего, и на воротах твоих".

Со времени исхода из Египта (~1400 г. до н. э.) до 1917 года, т. е. почти 3317 лет при фараонах, царях Израильских, Иудейских, Ассирийских и Вавилонских, Мидоперсидских и Александре Великом и его наследниках – диадохах, при римских кесарях и царях Европейских государств, при Рюриковичах и Романовых евреи соблюдали заповеди Второзакония.

Сквозь ужасы средневековья, кошмары крестовых походов, бесчисленных погромов, отцы передавали детям „Шма Исраэль...". Но встал новый зверь, страшнее прежних, вобравший в себя коварство иезуитов, жестокость ассирийских владык, невежество азиатских орд, и явились Ленины, Сталины, Хрущевы и Брежневы. И забыли евреи, кто они и откуда, что есть заповедь и Закон. И выросло мое поколение Иванов (Абрамов), не помнящих родства.

Предлагаемый опус – робкая попытка отдать дань памяти ушедших, родных и близких, а также рассказать внукам, а может и правнукам, как жили они (предки) и мы, что чувствовали и переживали. Я не знал ни одного из двух дедов, у меня не было ни талеса, ни тфиллин, ни мезузы на косяках и перекладине моего дома. Бог упоминается только в контексте отрицания Его бытия и в фразах типа: „Куда он смотрит? Если бы он был, то..." и т. п. Все это богохульство и ропот были следствием воинствующего невежества моей родни в вопросах Вечного бытия.

Содержание

 

Глава II. Дмитриевская, 38


Держу в руках серую маленькую книжку – военный билет моего отца. Здесь должен оговориться. Я не собираюсь повествовать о боевых подвигах папы. За неимением таковых. Но он прожил свое честно и праведно и дал жизнь мне и брату и, думается, достоин того, чтобы поведать о нем и о всех-всех-всех, с кем свела его судьба в страшные годы коммунистического владычества.

Итак. Белоцерковский Иосиф Моисеевич, рождения 1896 г., красноармеец, рядовой, ВУС (военно-учетная специальность) 123-писарь – каптенармус (!). Национальность: Да! Служба в рядах РККА (рабоче-крестьянской Красной Армии) 1920-1922 гг. – комендатура Киевского водного участка – стрелок.

Куда стрелок, по кому стрелок при его близорукости? Тот еще вопросик. Тем более что в 1918 году Городищенским (по месту рождения) военкоматом признан годным к нестроевой службе.

Переношусь мысленно из нашего XXI столетия в то время, когда еще на окраинах бывшей Империи «громыхает (или полыхает) гражданская война», а выжившие пытаются выжить в своих градах и весях.

И вот Иоська – фрезеровщик становится красноармейцем. Кстати об именах. В семье папу звали Леся. А маму Хаю – Каля. Я интуитивно почувствовал закономерность в стремлении евреев прибавлять букву «Л» к имени. Тем более, что любой Илья в еврействе–Люсик. Поверхностное знакомство с еврейской буквой «Л» - «Ламед» подтвердило мою догадку. Во-первых – это «учение» - отсюда учитель «меламед» и фамилии «Меламед» и «Маламуд». Рав Гинзбург называет «Ламед» символом соединения земного с небесным, «башней летающей в воздухе». Каббалисты усматривают в этой букве «весы, символизирующее учение и соитие, принцип духовного авторитета и баланса всех вещей в модифицированном виде». Во-вторых и главное – это власть, как вторая буква имени Всевышнего, да будет Оно благословенно - Элохим. Ничего случайного в этой жизни не бывает.

Словом, Леся явился с призывного пункта, вскарабкался на крутую, булыжником мощеную горку и вошел в дом Залмана Бермана.

А жил Залман с женой Гитой, сыновьями Гришей и Семой и дочерьми Феней, Калей и Бебой. Старшая дочь Любочка делала карьеру в Америке, которую тогда называли не США, а САСШ – Североамериканские Соединенные Штаты, в отличие от Соединенных Штатов Бразилии – южноамериканских.

Служила Люба в Филадельфии бухгалтером, а после главбухом на какой-то фабрике.

Леся был «прыймаком», как говорят в Украине, но его благостный нрав это нисколько не ухудшало. Он любил всю эту «мишпуху» или, как поправляют израильтяне, «мэшпоху».

Сияя от того, что видит всех в добром здравии, а прежде всего красавицу – Калю, папа грохает на пол зеленую армейскую торбу-рюкзак и достает оттуда новую (новую!!!) одежду – гимнастерку и галифе из х/б ткани цвета хаки, ремень, фетровую буденовку, нижнее белье, юфтевые ботинки. Гита щупает белье:

- Гиб а кик, (погляди) таки бязь. И все новое!

То, что «новое» стало дивом для несчастных граждан бывшей Российской империи - неудивительно. С началом войны 1914 г. «ширпотреб» исчез. «Все для фронта, все для победы» не Сталин придумал. Этот слоган выдали царские «спичрайтеры» в 1914 г.

О состоянии «одетости» граждан юной Совдепии осталась память в виде песенки тех лет. Фольклор не лжет, ему это ни к чему.

Ужасно шумно в доме Шнеерзона
Си тицах хейшах*, прямо дым идет:
Он женит сына Соломона,
Который служит в Губтрамот**.
Его невеста инспектор Финотдела
И разрядилась в пух и прах.
Фату мешковую одела
И деревяшки на ногах...

* Тицах Хейшах (идиш) - творится невообразимое;
** Губтрамот (аббр) - ныне облавтодор.

В этом ни капли преувеличения: ходили в мешковине, клацали деревянными подошвами о булыжник, кроили школьные тетрадки из газет.

Под конец из торбы выкатываются два серо-зеленых рулончика.

- Гвалт! – восклицает Залман, выпустив струю дыма в прокуренную бороду.

- Это что?

- Обмотки, - гордо отвечает папа.

- Йосл, а что ими мотают?

- Ноги, сейчас переоденусь - увидите.

Исчезает, за ним Каля, чтоб помочь. И вот он, топая грубыми башмаками, так что посуда резонирует в буфете, предстает, гордо выпячивая грудь, чтобы выглядеть молодецки перед народом.

Начинается повальный хохот. Надо отметить, что роста он был 1 м 63 см, весил то ли 49, то ли 50 кг.

Буденовка оттопырила и без того торчащие уши, гимнастерка спускалась волнами и, если бы не пояс, достигла бы колен. Галифе скрыло его, как сутана, и найти в нем нижнюю часть тела было бы труднее, чем «пулочку» в 5-литровой кастрюле борща. Но ноги в обмотках были хороши! Вылитый граф Альмавива в «Севильском цирюльнике», о чем, смеясь до слез, поведал Сема, любимец отца, отличник, книгочей и театрал. Леся, который любил потешать публику, не находит ничего обидного в смехе. Напротив, он дурашливо улыбается, кланяется и, держа пальчиками чудовищное галифе, делает книксены.

Залман ощупывает обмотки и ворчит:

- Теперь я понимаю, почему нельзя достать приводных ремней для механического цеха. Все ушли на обмотки!

- Почему у реакционного Николашки хватало сапог на всех, а в передовой Совдепии солдаты мотают ноги какой-то дрянью?

- Папа, не заводись, – тихо произносит Феня, - сам знаешь, что может быть за болтовню.

- Знаю, чего вы все так нервничаете! Вам лень будет возить мне передачи на Лукьяновку?!

- Да, кому охота убиваться в этом 13-м, - бесхитростно соглашается Гита.

13-й - это трамвай №13, ходивший от еврейского Подола на еврейский же базар (Евбаз - ныне площадь Победы). Этот номер был знаковым. В народе бытует мнение, что 13 несчастливое число. Не злая ли это шутка сатаны, приписавшего №13 к горькой еврейской доле.

Но дедушка не унимался. Его пугали ЧК, на что Сема легкомысленно сказал:

- Подумаешь, ЧК, что ему будет, там же все наши.

- Какие же это ваши? – спросил Залман.

- Идн! (евреи) – ответил Сема.

- Мишигоим (сумасшедшие), - констатировал дед.

- А что?

- Вы видели, как муравьи лезут на сосну? Там смоляной пояс. А лезть наверх была команда. Первый влип, по нему прошел второй – влип. За ним – третий. Своими телами делают дорожку наверх. А по ним уже идут счастливчики. Идут и не ведают, что их ожидает еще один смоляной пояс, сами станут мостовой для еще больших счастливчиков. Так и наши дураки – евреи оделись в кожанки, навешали маузеров и горды, что могут любого отправить „в расход". Им невдомек, что за малейший промах их самих „в расход", потом и тех, которые их. А потом придут крестьянские дети, получившие образование, пройдут, как те муравьи по их телам и скажут:

- Террор? Это не мы. Это все жиды. Ах, жиды? Так бей их! Спасай революцию!

Папу определили на службу в комендатуру участка на Днепре – старый деревянный дебаркадер, два этажа, несколько комнаток, телефон, ручку которого надо было крутить. Трезвонил он так, что несчастные птицы, ночевавшие на крыше, с воплями взлетали и долго еще не решались вернуться.

На другой день выдали Лесе винтовку Мосина, образца 1891 г., с граненым штыком 1м 74 см., без штыка - 1м 34 см. Вес 4 кг 300 г.

Со штыком винтовка длиннее папы, без штыка вроде нет, да вот беда - кто-то сломал пружинку и закрепил штык наглухо. В таком виде она не лезла в сейф. И бедный папа вынужден был соваться с нею в пресловутый №13.

Старорежимный кондуктор оказался приличным человеком. Он прокричал:

- Граждане, ужмитесь! Красноармеец при исполнении!

Люди „ужались", папа вошел, и, к его радости, кондуктор отвел руку с мелочью:

- Что вы, товарищ, вы же при исполнении!

Взбирающегося по булыжнику Лесю с винтовкой первым заметил вездесущий Сема.

- О, Иоська с какой-то бандурой!

- Это не бандура, а ружье, - разглядела Каля.

Семка тут же нашел винтовке применение:

- Иося, идем на мусорку, крыс постреляем.

Залман сказал:

- Ну-ка, одень. Так, повернись. Вейз мир (горе мне). Ты похож на Давида в доспехах Саула.

Сема:

- Какой Давид? Тот был юный и белокурый, а Йосл?

- Я черный, - гордо ответил папа.

- Бывший, - не унимался Сема.

- Ну, лысый.

- Йосл, ты уйс ди гейзн (сними штаны).

- Чего ради?

- У меня в книжке Давид Микеланджело, так я сравню форму ног.

- Антисемит твой Микеланджело, - вдруг заявляет Залман.

- С чего ты взял?

- А что же? Взять и изобразить героя веры Давида в виде необрезанного филистимлянина!

- Ой, как интересно!

- Бебочка, ты еще маленькая это разглядывать. Вырастешь, все узнаешь.

И потекла у папы военная служба. Таскался он со своей винтовкой, толкался, проклинаемый пассажирами №13, набивая себе синяки на голенях и коленях. Остается загадкой, довелось ли ему хоть раз стрельнуть из этого убойного агрегата. Полагаю, если бы ему приказали кого-нибудь расстрелять, он, плача, отдал бы ружье и встал рядом с обреченным:

- Убейте, не могу...

Дом №36 жил своей жизнью. По пятницам встречали шабес свечами и калачом. Какой калач посылал им Господь в те годы, можно только догадываться. А на шабес делали фиш. Разделка рыбы предварялась ритуалом точки ножей о гранит ступеней. На этот "вжик-вжик" сбегались со всего двора кошки. Задрав хвосты, они толкались, мяукали, наперебой бросались, как заправские вратари, поймать лакомый кусочек. Терлись о ноги с такой силой, что чуть не сшибали с этих самых ног. Ревнивая соседка - кошатница обиженно кричала Гите:

- Берманша, не маните кошек!

- Хиба я маню? – оправдывалась Гита, - воны сами.

С утра Залман шел на свою фабрику со счетами (был такой калькулятор), где служил управляющим, Гита с Калей на Евбаз – торговали на стакан крупой, мукой, фасолью, возимыми из Гоголева. Феня в свой ВУЗ, Леся со своим „Мосиным" на Подол, Беба в школу. Был свой маленький бизнес у Семы. Когда Залман не брал его на фабрику, где обучал бухгалтерии по системе Луки Пачолли, Сема торговал папиросами вразнос. На груди крепилась двух, а то и трехэтажная коробочка из фанеры или картона, набитая папиросами. Папиросы делали сами из гильз и табака, украденных „табакрошами" из „Табачки братьев Когенов". Тех самых, что построили доходные дома на углу Рейтарской и Столыпинской, и, главное, по проекту Городецкого на Большой Подвальной караимскую кенассу.

Мальчики задешево скупали табак и гильзы, набивали папиросы и продавали поштучно.

- А вот, кому папиросы „Ира" или „Дюбек"! Довоенного табаку из Турции! Недорого!

Ходили оравой и пели уличные песни:

Вера-Чибирячка,
Ужасная босячка,
Ющинского убила,
На Бейлиса свалила.

Так на свой лад они интерпретировали позорное дело Бейлиса (Прим. Дело Бейлиса — судебный процесс по обвинению еврея Менахема Менделя Бейлиса в ритуальном убийстве 12-летнего ученика приготовительного класса Киево-Софийского духовного училища Андрея Ющинского 12 марта 1911 года. Процесс состоялся в Киеве (Российская империя) 25 сентября — 28 октября 1913 года и сопровождался, с одной стороны, активной антисемитской кампанией, а с другой — общественными протестами всероссийского и мирового масштаба. Бейлис был оправдан. Предполагается, что истинными убийцами были скупщица краденого Вера Чеберяк и уголовники из её притона. Википедия).

Однажды Гита пришла с Евбаза задумчивая. По выражению ее лица казалось, что на Златоустовской ей встретился слон, шедший на двух ногах и куривший трубку.

Наконец, ближе к вечеру она нарушила молчание:

- Фейгл, вус из дус НЭП? (Феня, что такое НЭП?)

- Новая экономическая политика, решение 10-й партконференции.

- А я-то думаю, чого вси як подурилы. НЭП, ШМЭП, тилькы и чуты, а що воно?

- Разрешается частное предпринимательство. Под контролем государства.

- Так що, можна вже буде вильно гэндлюваты и нэ жахатысь тых прыдуркив – патрулив?.

- Залман, ты чув про НЭП?

Старый Берман только что пришел с работы.

- Ну да! Забрали у Пинхуса Балмагии фабрику, год еле прожили на запасах и остатках, миллионы на зарплату каждый раз приходилось буквально из воздуха добывать. Теперь увидели, что в дерьме по уши, разруха, безпризорщина, голод. Вот и зовут хозяев назад, чтобы хозяйство подняли. Те дурни вложат все, что у них не отняли, поднимут, а потом их к ногтю.

- Папа, ты опять начинаешь?

- Вы видели, как курочек на зиму в курятнике запирают. Сидят они там в тесноте, вони, голодные, холодные, петухи забывают, для чего они, уже не хорохорятся друг перед другом. Только перья распушивают, чтоб не околеть.

И вот весна! Двери открыты, земля свободна от снега. Вылетают они, щурятся, бегают. А больше всего копают и клюют травку. Начинают поправляться, вес набирать, яички нести. Петухи спохватываются:

- Ах, да! Мы ж совсем забыли...

Так вот зима –это военный коммунизм со всеми его прелестями. А НЭП – это весна, гуляйте, жирейте!

Хозяин поглядывет, ловит одну-другую, щупает - „О-о-о, жиреют! Ну-ну, пусть еще нагуляют жирку, а мы их потом в бульончик!"

- Папа, тебя страшно слушать, вечно ты каркаешь.

- Я не каркаю, я вижу к чему все идет.

И пришел Балмагия на свою фабрику, и пошли дела получше, и ожили рабочие, стали досыта есть. А НЭП нагуливал жирок...

В один из дней 1922 года, летом, Леся пришел со службы странный. По его лицу блуждала загадочная улыбка. Всем своим видом он походил на шмеля, объевшегося нектаром. Знаете, он тихо гудит, пытается взлететь, чуть поднимается и опять на траву, топчется, пошатываясь, и жужжание его такое добродушное.

- Йосл, вус ис дус гитрофн? (что случилось?)

- А-а-а, - он усмехается, отмахиваясь.

- Так что случилось?

- Знаете, что со мной сегодня произошло? Со мной Троцкий за руку поздоровался!

- Гвалт! Как это?

Оказывается, красный главком, будучи в Киеве, решил по оказии съездить на охоту в Чернобыльские плавни. А надо сказать, что охотник он был заядлый. Отрядили пароход, погрузили егерей с собаками, корзины со снедью, арсенал оружия. Сел вождь революции со своей свитой, и поплыли они вверх по Днепру.

А перед этим приехали из ЧК, допросили папу, научили его, что и как докладывать, заняли посты. Подъехал Лев Давидович в полувоенной форме, в пенснэ, без головного убора, так как волосы на его голове стояли как нимб. Молодцевато выскочил из открытого лимузина и прямо на папу.

- Товарищ Главком... дежурный по речпорту Белоцерковский.

- Молодец, красноармеец Белоцерковский, - сказал Троцкий, протягивая папе руку – четко рапортуете. Давно служите?

- Полтора года, тов. Главком.

- Да не тянитесь вы, бросьте эти старорежимные штучки. Женат?

- Так точно.

- Дети есть?

- Пока нет.

- Давайте, давайте. Революции нужны надежные бойцы.

- Будет исполнено!

Уплыли они, а папа еще полдня пребывал в блаженном состоянии, будто ангел, пролетая, чмокнул его в лысину.

Да, чуть не забыл. Сцену рукопожатия запечатлел случившийся тут же толстый потный еврей на здоровенную камеру о трех ногах. При этом он был, как факир за большой черной тряпкой.

А через пару дней вышла паршивая газетенка „Вестник Баскомфлота", где на первой странице была фотография: вождь, картинно улыбаясь, пожимает руку маленькому нелепому солдатику с огромной винтовкой. И подпись:

„Главком Л. Д. Троцкий приветствует дежурного красноармейца в Киевском речпорту".

- Как здорово! – закричала романтичная пионерка Беба, - я тебе завидую.

- Азохн вей из дир, майн зин (горе тебе, сынок), - грустно сказал старший Берман.

- Врет он все, придумал дурной розыгрыш, обличал Сема, - подумать только - Троцкий и Йоська!

- Принесу газету, докажу.

- Чего вы разгляделись, сейчас уписаетесь от восторга. Благодари Бога, Йосл, что вы встретились и расстались, что он на тебя глаз не положил. Эти ж фанатики ни с кем и ни с чем не считаются. Для Троцкого человек и муха равнозначны. Эти вожди мыслят категориями всемирными. А жертвы? Подумаешь, миллион туда, миллион сюда.

Вспоминается эпизод встречи Герберта Уэллса с Троцким ( Г. Уэллс, „Россия во мгле", 1918). Уэллс был поражен тем, как умудрился шофер Троцкого провезти его через всю Москву точно в срок. Когда Уэллс передал Троцкому свой восторг по этому поводу, Троцкий усмехнулся и заметил, что дюжина предшественников этого шофера была расстреляна за опоздание.

Опять Беба:

- Папа. Ты несешь явную антисоветчину, рассуждаешь, как деникинец!

- Спасибо, что деникинец, а не петлюровец, эти хоть порядочнее были.

У нашей семьи с петлюровцами были свои счеты. Во время Директории пошли как-то Гита с Семой из Гоголева в Требухов с каким-то барахлом в мешке, чтобы обменять его на еду. Догоняет их гайдамацкий разъезд.

- Давай, бабо, торбу.

Рванул мешок, глянул, швырнул оземь:

- Ти що, жидивко, не мала чогось путнього, рвантя несеш! - и добавил непечатного.

И тут худой подросток Сема выскочил перед ним:

- Не смий лаяти мою матир!

Всадник мгновенно выхватил шашку. И не сносить Семе головы, но Гита закрыла его собой, подставив спину под удар. В последнее мгновение гайдамак, увидев что подросток закрыт материнской спиной, повернул саблю. Удар пришелся не лезвием, а плашмя, но Гита вскрикнула от боли.

Петлюровцы ускакали, рубашка Гиты украсилась кровавой полосой.

- Ничего, ничего, травки приложим, - успокаивала она рыдавшего сына.

Вдруг, словно услышав голос ангела-хранителя, Гита схватила Сему за руку и потащила под мосток, в густые заросли. Они затаились, как два зверька. И не зря. Всадники вернулись, ругая себя за то, что оставили в живых жидовку с жиденком. Один спешился, походил вокруг, даже ткнул шашкой под мосток. Констатировал:

- Не дарма кажуть, що жиды з нечыстою сылою знаються. Зныклы, як не було.

Так моя бабушка Гита спасла жизнь себе и сыну. На память о гайдамаках у нее остался шрам от плеча до поясницы. А Сема в шабес в синагоге поблагодарил Господа за дарованную жизнь.

- Папа, прошу тебя, перестань ворчать. Посмотри вокруг – жизнь потихоньку налаживается. Все будет хорошо.

- Ой, Фейгеле, оптимистка, да даст нам Элогим по слову твоему... Но они безбожные и бессовестные мерзавцы.

- Кто они?

- Ленин со своей шпаной.

- Папа, это вожди! Они должны вести и ведут за собой массы.

- Ах, массы? Вус ис дус массы? Их бин а менч (я человек), и я не хочу быть массой. Каждый человек – это свой мир, душа живая с болью и радостью своей и твоей. Но масса?

- Да, масса! - Гордо провозглашает пионерка Беба.

- Майн киндер (дети мои), вы видели как асфальт варят? Черный скверный котел, как в пекле, внизу дрова, а в котле что-то черное кипит и булькает, вздымаются пузыри, вот-вот выплеснутся. А потом берут эту массу, которая вскипала, требовала простора, и выливают на дорогу – вот вам „швабода". А потом ее горячими гладилками. И утончается она, застывает, твердеет, а по ней ходят, ездят, плюют. Кидают конфетные обертки и окурки. А она лежит тихая и покорная.

Кале как-то перепала книжка о жизни Кампанеллы. Говорит со слезами:

- Бедный, сколько ему пришлось перенести.

Залман услышал.

- Мало этому негодяю досталось. Можно было бы и похуже.

- Папа!

- Что папа? Ты „Город солнца" читала? Этот ненормальный удумал построить общество по примеру улья. Лишить человека любви и свободы воли. Интим только для размножения и лучшим особям, а остальные-бесполые рабочие пчелы. И счастье только в определенных рамках и дозах. Да и жизнь тоже. Человек – потомок Адама, творенье Божье, несущий в себе живое дыхание Бога, с главным достоянием – свободой воли.

- Ах, опять эти древнееврейские майсы.

Как Залману хотелось, чтобы из бестолковых голов его детей выветрился хмель нигилизма, который дурманил и дурачил молодежь! Они рвались к далеким и ненадежным человеческим идеалам, которые, в сущности и идеалами-то не были. Это был бред, рожденный разъедаемыми паранойей и сифилисом мозгами. И в основе всего этого была сатанинская гордыня – „Я", которое ставилось выше святых Божьих законов.

Это тлетворное влияние обошло весь мир, как жуткие радиоактивные облака в начале 60-х после испытаний на Новой Земле супермощных водородных бомб. Любочка в благополучной (!) Америке стала... комсомолкой. Мало того, она отдыхала в кемпе „Нит гедайге" („Не унывай") и сфотографировалась в компании певца революции Маяковского.

Умер Ленин. Дочери ходят в слезах, шмыгают носами, переговариваются шепотом, как-будто, не дай Бог, покойник в доме. Гита, затурканная домашними делами, ничего не замечает.

Залман, придя с работы, читает „Известия" – любимую газету:

- Шлехт, шлехт, зеер шлехт (плохо, плохо, очень плохо).

- Вусы шен? (что уже?) – спросила Гита.

- Дер пуриц гешторбн (барин умер).

- Хап ем дер рих (черт его дери).

- Амен.

На навзрыд рыдавших детей Залман взирал со спокойством небожителя.

- Сейчас они себя покажут.

- Кто они?

- Вожди ваши. Перегрызутся как волки у бараньей туши.

- Кто же будет править?

- Да уж не ваш Троцкий. Его даже на похороны не позвали. Думаю, во власть вцепится „Уходя от нас*...(*Строчки из речи Сталина над гробом Ленина)", усатый. Глаза у всех вождей печальные такие, а у этого, как у рыси. Какой зверь в наших лесах страшнее всех? Думаете волк, медведь? Нет, дети мои, - рысь. У этой зверюги терпения и хитрости на десятерых. Зато прыжок молниеносный и челюстей уже не разомкнет, пока жертва жива. Берегись Йоселе, чтоб тебе твоего дружка не припомнили.

- Какого дружка, папа?

- Лейбу Троцкого...

Дедушка Берман оказался провидцем. Усатая кремлевская рысь методично передушила всех, кто мог ее когда-нибудь обличить или встать поперек дороги.

Жизнь Троцкому не спасли ни эмиграция, ни охрана. Вечером 20 августа 1940 года Рамон дел Рио Меркадер, втершийся в доверие к Троцкому под видом журналиста из Канады Френка Джексона, ударом альпенштока проломил ему череп. НКВД оказалось ни при чем. Сталин налил рюмку "Киндзмараули", закусил ореховым вареньем и набил трубку табаком из папирос „Зефир" Ленинградской фабрики им. Клары Цеткин. Рамону секретным указом присвоили звание героя Советского Союза. „Вестник Баскомфлота"сожгли в печке еще в 20-х годах. О рукопожатии старались не вспоминать.

Но я запомнил папино лицо летом 1952 года. Я вошел в комнату после игры в футбол, разгоряченный и радостный.

Почему-то горела печь. Папа в очках сидел на низком стульчике перед ворохом бумаг и, перечитывая их, предавал огню. В глазах его стояли слезы.

- Что он делает? - спросил я брата.

- Письма сжигает, - тихо ответил Саша.

- „Премудрый пескарь: жил - дрожал, умирал – дрожал", - некстати процитировал я Салтыкова-Щедрина.

За это сразу же получил от брата затрещину, но не обиделся: сам понял, за что. Но это уже происходило не на Евбазе, а на Чкалова, 25, кв.4, куда наша семья, с семьей тети Фени, переселилась в 1927 году.

В античном театре, когда действие заходило в тупик и главному герою (или героям) грозила верная погибель, при грохоте литавр с верхних колосников над сценой с помощью тросов и лебедок вдруг спускалось крылатое существо - „бог из машины", и вмиг, как сейчас говорят, „разруливало ситуацию". Все оставались живы, здоровы, невредимы и счастливы! Занавес, пошел!

К 1927 году ковчег на Дмитриевской, 36 оказался перенаселенным. Обитателей было много, каждый хотел своего счастья здесь и сейчас. А тут еще и дети, благословение Божье!

Бедный Залман одевал тфиллин и талес, и вынужден был искать покоя для молитв у кроватного полога. Синагоги закрывались одна за другой, НЭП агонизировал. И, вдруг, как „бог из машины", из Америки приезжает Любочка.

Родня одела на себя лучшее, что у кого сохранилось с „раньшего времени" и тем же №13 поехала на вокзал.

В ожидании поезда эта пестрая толпа клокотала и булькала на русском и идиш.

Привлеченный шумом подошел, «алтер шнорер» (старый попрошайка).

- Что случилось, почему в одном месте столько людей?

- Сестру из Америки встречаем, - гордо ответили ему.

- В гости или насовсем?

- Насовсем!

- Вейз мир, - сказал шнорер, - мало вас собралось. Надо было созвать весь Киев, чтоб на такую идиотку посмотреть.

Ему дали какую-то мелочь и сказали, чтоб шел «гизинтер гейд» (подобру – поздорову).

Люба сошла с поезда, своим чередом пошли объятия, поцелуи, вскрики и всхлипы, но она не ведала, что судьба ее уже была решена.

Нечего ей делать в Киеве. После Америки только в Москву. Уже и жених есть, молодой вдовец - старый коммунист (вдуматься только!), учится в Институте красной профессуры, уже кандидат наук, с квартирой! Правда еще и с сыном. Но мальчик маленький, привыкнет, будет мамой звать. А в таком случае, зачем ей такая куча долларов. Купим квартиру и разъедемся, а то дыхать нечем. Все так и сталось.

Содержание

 

Глава III. Чкалова, 25

И вот куплена за «Торгсиновские» золотые червонцы, на которые обменяли американские доллары, квартира №4 в доме по Столыпинской, 25. После революции Столыпинскую назвали Гершуни, Ладо Кецховели, Чкалова, теперь Гончара.

И жили там Леся с Калей и сыном Шурой, Феня с мужем Сашей Балмагия (сыном фабриканта) и дочерью Натой.

А ещё холостяк Сема и сирота Беба-маленькая, в отличии от Бебы-большой, оставшейся на Дмитриевской, 36 с Залманом и Гитой. Беба была дочерью из осиротевшей многодетной семьи брата Залмана - Менделя, убитого с женой в лихолетье гражданской войны.

Беба-маленькая жила с нами, работала в общепите, нянчила брата и меня. Все годы после войны она проработала в ресторане «Театральный», но я ответственно утверждаю, что среда воровства и чистогана, в которой она вращалась, не сумела проделать в ее совести ни малейшей червоточинки.

Верю сегодня, когда ее давно уже нет в живых, что она простила сестёр Берман за то, что давным-давно они лишили ее счастья. А заодно и папиного брата Гришу. Гриша и Беба, не имевшие ни кола, ни двора, имели несчастье полюбить друг друга. Но родня нашла бедному Грише невесту с квартирой в Москве. Она звалась Басей Ланцман и была родной племянницей кого бы вы думали? Самого Лазаря Кагановича!

Когда Аллочка пела «Всё могут короли» слова:
«Но если б видел кто
Портрет принцессы той
Не стал бы он завидовать Луи»

Я вспомнил тетю Басю. Все-все. Не буду впадать в грех злословия.

Она была яростной коммунисткой, обожествляла Сталина и дядю Лазаря.

Мне сдается, Гриша даже во сне себя контролировал, чтобы не сказать «горбатое» слово о нашей власти и не попасть на Соловки.

Я незаслуженно умолчал об еще одной двоюродной сестре мамы – Броне Альпериной. Броня и её мама Нэся, сестра Гиты, жили все на той же Дмитриевской, 36, в том же доме, только вход к ним был по другую сторону дома. Бронин папа был учителем, очень уважаемым человеком, но рано умер.

А пока тетя Любочка, обласканная родней и, в свою очередь, облагодетельствовавшая ее (родню), едет в Москву, заканчивает ВУЗ и выходит замуж за того самого молодого вдовца (с февраля 1917) Семена Григорьевича Элькенбарда.

Дядя Сеня с успехом оканчивает Институт красной профессуры, защищает вторую диссертацию и получает лично от тов. Орджоникидзе Г. К. назначение в Сталинград, где строится тракторный гигант СТЗ. Его избирают вторым секретарем обкома партии и во вновь образованном институте назначают зав. кафедрой организации тракторного производства и... политэкономии... Предоставляют профессорскую квартиру во втором «доме специалистов», возвышавшемся над Волгой, как шикарный шестипалубный лайнер. В июле 1941 г. эта квартира станет Ноевым ковчегом, взявшим на борт всю киевскую родню числом 27 человек. Один лишь кабинет дяди Сени был табу для всех, особенно детей. Но до этого были еще годы мирной и подчас не очень счастливой жизни.

Император Всея Руси Иосиф Грозный из династии Джугашвили страдал паранойей. Ему невдомек было, что спать ему не дают не внешние факторы и заговоры, а его больная совесть. Отрекшийся от Бога, проливший реки крови, он получал садистское наслаждение от уничтожения тех, кому втайне завидовал. Образованным, благородным, физически и нравственно самодостаточным, талантливым. В то же время хищнический инстинкт безошибочно подсказывал ему, кому из способных людей можно надломить хребет (не до конца!), а потом использовать его по своему усмотрению, зная, что не взбрыкнет. Жены Молотова и Калинина, брат Микояна были в числе заложников.

Пришла «Ежовщина» по имени безликой марионетки Сталина, канцелярской крысы «по именному повелению» попавшей в наркомы.

В Сталинграде творилось невообразимое. Арестован первый секретарь обкома Варейкис, когда-то всесильный, желанный гость в кремлевских кабинетах.

Дядю Сеню тоже взяли. Ему пришлось хлебнуть прелестей советской системы дознания. Слова «Презумпция невиновности» на следователей действовали как запах чеснока на антисемита.

От Сени требовали описать, какие троцкистские взгляды он пропагандировал в своих лекциях. Ему не предоставляли цитат, содержащих крамолу. Он должен был сам их преподнести следствию.

Он сам говорил, что его не били. Не каждый бы сотрудник НКВД решился бы врезать по лицу атлету 1м 80см ростом. Методы у них были изощренными. Например: На завтрак дают оголодавшему узнику целую селедку. Через час-два заносят 2-х литровый графин со свежей холодной водой. Утоляй жажду ЗК! А еще через час врывается в камеру бригада костоломов, вяжут руки, а на то место, из которого должна выйти переработанная вода, надевают металлический зажим. К концу дня нижняя часть живота опухает. Отекают ноги. Нестерпимые боли заставляют здоровенных мужиков прыгать, как рожениц.

Участливо спрашивают:

- Что, больно?

- Очень!!!

- А ты подпишешь?

- Да, только снимите...

Подписывали любую ахинею, оговаривая друзей, родных, близких, обрекая их, да и себя, на погибель.

Дядя Сеня оказался крепким орешком. Дело в том, что «опыт общения» с заплечных дел мастерами он приобрел еще в 1918 году в деникинской контрразведке. Так что иголки под ногти ему уже совали, спину шомполами до мяса полосовали...

Посчастливилось бежать. По снегу полураздетым. Могучий молодой организм выдюжил. Если итальянская мафия считала нарушением неписанных правил вовлекать в мужские разборки женщин и детей, советский НКВД не был таким щепетильным, хватали жен, отнимали детей. Сеня успел шепнуть Любочке:

- Забирай детей и уезжай подальше.

- Куда подальше? Конечно, в Киев. Люба и Сонечка приехали на Чкалова, 25. Володю Люба пристроила где-то в России у Сениной родни. И пошли для нашей семьи страшные ночи. Стоило ночью затормозить у нашего дома машине или стукнуть парадной двери, как Люба схватывалась:

- Леся, Каля, проснитесь, это за мной. Спрячьте Сонечку...

Я спал тогда чутко, как сторожевая собака. Не понимая происходящего, я только помню, как тетя Феня и мама, всклокоченные, в ночных сорочках, успокаивают уже одетую тетю Любу, и все трое содрогаются от рыданий.

Сеню выпустили через 8 месяцев. Поседевшего, потерявшего здоровье, но устоявшего перед самооговором. Он говорил, что кто-кто из членов Политбюро ЦК, лично знавший его по совместной работе, сумел отстоять в преддверии пасти сталинского молоха.

В недрах НКВД пропали его документы, в том числе диплом о защите докторской. С тех пор он числился только кандидатом экономических наук. И еще: он на всю оставшуюся жизнь оставил политэкономию, а читал только организацию производства. Отыскивать пропавшие документы, а тем более искать правду было бы чистым безумием.

Дядю Сеню восстановили на работе, семья вернулась в город на Волге до 1942 года. Потом ополчение, Челябинск, Барнаул, где они с Любой почили. Самое время остановить мое грустное повествование и вернуться к истокам.

Содержание

 

Глава IV. Семантика «Б»

Для начала - странность на грани мистики. Все (или почти) фамилиии в нашей родне начинались с буквы „Б".

Дед – Берман

Папа – Белоцерковский

Дядя – Балмагия

Дядя – Бородкин

Тетя (двоюродная) – Богданова

Жены дяди Семы:
Первая – русская Галя Бойко
Вторая – еврейка Женя Бахмутская

Старшая сестра Бебы-маленькой по мужу – Брагинская

Первый муж Бебы-маленькой, русский – Вася Беляцкий

Вторая жена Александра Петровича Балмагия (тетя Феня погибла в 1942 году на фронте) – Шура Белоцерковская, украинка из Володарки.

Девять фамилий на «Б»! Что-то в этом есть.

Родители мои и их родители не оставили письменных свидетельств о своем происхождении. Все, что я ниже попытаюсь воссоздать, как говорится в милицейских протоколах, «со слов».

Моя прабабушка по материнской линии, урожденная Орлова (имя не запомнил) была из Киева, из семьи купцов достаточно зажиточных, чтобы купить себе вид на жительство и получить право и возможность дать дочери гимназическое образование. На беду светское образование обернулось для девушки несчастьем.

Она позволила себе роман с «гоем» (русским), возмездие не заставило себя долго ждать.

Она избежала побиения камнями по суровым законам Торы. Родители выдали ее замуж (разумеется, ее слезы и протесты в расчет приняты не были) за купца, державшего торговлю в Требухове, Броварах и чуть-чуть в Гоголеве. Звали его Янкель Даен. Он был религиозен (в меру), вспыльчив и упрям, как мул. Когда Гита вдруг набрасывалась на Залмана за какую-нибудь мелочь, абсолютно не вникая в контраргументы, дед ворчал:

- Даенская кровь не дает ей покоя.

В общем, в семье упрямство, злобивость, вспыльчивость – все относилось к крови Даенов. Даены в Израиле превратились в Даянов. Так что если очень поскрести архивы, возможно, одноглазый генерал Моше Даян мой какой-нибудь двенадцатиюродный дядя.

Когда я проявляю ни с того ни с сего совершенно идиотское упрямство, я шепчу себе:

- Даен, угомонись, будь умницей.

Прабабушку от такого «счастья» разбил паралич. Обездвиженная, она звала мою маму и знакомым жестом указывала под кровать. Там недалеко от ночного горшка стоял зеленый эмалированный чайник с водкой. Выпив рюмку, бабушка удовлетворенно вздыхала, привлекала маму к себе и рассказывала сказку.

Если разбирать дальше, какие гены достались мне в наследство, с уверенностью скажу, что способности к обучению – от Берманов, любовь к музыке, жизнелюбие, толерантность от Белоцерковских, если вдруг, случайно, начинаю проявлять целеустремленность и деловитость – вспоминаю, что на четверть – Балмагия (двоюродный дедушка был фабрикантом).

Что же касается буквы, с которой начинаются фамилии моих родственников, да и моя, кстати, мне удалось кое-что выяснить.

«Б» - «Бейт» в еврейском алфавите имеет обиходный смысл. Это «дом». Отсюда огромное количество топонимов в Палестине, которые в европейской транскрипции произносятся как «Веф».

Но эта буква несет еще и сакральный смысл.

Первая книга Торы «Бытие» называется по-еврейски «Брейшит» по первой букве первого предложения «Бейт». Т.е. она открывает Тору. Начертание ее объясняют так: все открывается и берет начало от нее, а то, что за пределами ее выпуклой части, скрыто Всевышним, да будет благословенно Его имя, как несущественное.

Конечно, с буквой «бейт» я перемудрил. Все обстоит гораздо проще: дело в топонимах черты оседлости.

Начнем с Киевской области: Бровары, Борисполь, Боярка, Богуслав, Белая Церковь. Далее по Украине: Бердичев, Береслав, Борислав, Бучач, Брацлав. Прибавьте к любому названию города или «штетла» суффикс - «ский» и «получишь ты фамилию еврея», как писал старик Воскобойников в «Золотом теленке».

Содержание

 

Глава V. Дядя Саша и тетя Феня

И вот, думается, раз я ранее вспомнил фамилию Балмагия, как девичью моей бабушки Рахили, самое время рассказать о роли в жизни нашей семьи дяди Саши, Хацкеля Пинхусовича, в миру Александра Петровича Балмагия. Вообще-то он был мне дважды дядя. Кузен моего отца и муж маминой родной сестры тети Фени. Дядя учился в Киеве и в Иерусалиме, был красив, артистичен и образован. Он был бухгалтером экстра-класса, профессия весьма востребованная даже в нашем квазисоциалистическом бедламе.

Но было одно «но». Если папа смело писал (тогда была графа «социальное происхождение») «из ремесленников», то Саше приходилось лгать, т. к. он был «из буржуазии». А это было клеймо похуже национальности «еврей». Дядя даже стал членом профсоюза. И в аккурат в 1932 году перед самим голодомором одна из его родни то ли из фанатизма, то ли из зависти накатала на него заявление, что, мол, пригрели на пролетарской груди капиталистическую гадюку. И его, родимого, из профсоюза и с работы р-р-р-раз - и вычистили!

Где найти работу в условиях, когда НЭП разогнали, а госсектор едва вставал на свои рахитичные ножки? К тому же, «вычищенному» из профсоюза!

И вот Господь в очередной раз являет милость к своему народу. Оказалось, что в толерантной Белоруссии нужны специалисты, и им плевать на то, кем был твой папа. Нашелся такой город Лоев, а в нем успешный (?!) совхоз, и Саша сходу становится его главбухом. Шесть дней в неделю он трудился в конторе. А к выходному навьючивался всеми дарами щедрой полесской земли и пер их в Киев оголодавшей родне. Сутки с семьей и снова на неделю в Лоев. Дядя Саша трудился как пчела, как муравей, не зная усталости, не проявляя недовольства. Он спас всю «мишпуху» от голодной смерти, так как голод коснулся и городов. Мама рассказывала, как на улицах, ближе к пригородам и вокзалам лежали распухшие тела тех, кто мог счастливо трудиться на «своей» политой потом и кровью обещанной Лениным земле.

Меня тогда еще не было. Брату Саше (Соломону) было 8.

Второе спасение Александр Петрович совершил в январе 1942 года, в поселке Манчан Свердловской области в жутких условиях эвакуации. Папу призвали сразу после Нового года (запас 2-ой категории).

Дядя Саша призыву не подлежал по возрасту. И вот на его попечении остаются три женщины: мама, Беба большая, Беба маленькая. К ним в придачу пятеро детей – от восемнадцатилетней до трехлетней Зины. Я в том числе, шестилетний, полудохлый, разучившийся ходить после сорокадневной кори. Мужья на фронте, у жен, конечно, аттестаты, но что можно купить на те жалкие гроши? Дядя Саша исчезает на несколько дней. Возвращается шумно, начинаются сборы, мороз 40 градусов, меня завернутого в шубу тети Фени – единственная ценность из «той» жизни, валят вместе с баулами и узлами в розвальни, и пара рысаков бодро несет сани по гладкому насту. Опьяненный от свежего воздуха, засыпаю.

Поселок Натальинск, Свердловской области, куда эвакуирован подмосковный завод №384, производящий разную стеклянную продукцию для оборонки. И вот Саша становится главным бухгалтером, а затем начальником ОРСа. ОРС – отдел рабочего снабжения завода. Недоброжелатели расшифровывали это «обеспечь раньше себя». ОРС – это сеть рабочих столовых, магазинов, подсобное хозяйство. Двух предыдущих начальников ОРСа посадили. Саша проработал до 1946 года, провожали его с честью всем миром. Да еще статья с фотографией появилась в районке. Только фамилия Балмагия показалась редактору странной, и он переделал ее на татарский лад – Балмадыев.

Итак, Александр Петрович во второй раз явился тем Давидом, который вторично спас нашу семью от Голиафа голодной смерти.

Я преднамеренно избегал упоминаний вскользь о жене Саши, моей родной тете Фене. Она заслуживает более обстоятельных страниц в моих мемуарах.

Старше моей мамы на пару лет, тетя Феня была яркой личностью, способной к учению и общению, обладала харизмой, с первых слов располагала людей к себе и выходила на роль лидера. Счастье, что она увлеклась медициной, в частности стоматологией, а не политикой. Иначе вполне могла бы разделить участь эсерки Марии Спиридоновой. Но тетя Феня стала всего лишь зубным врачом. На Чкалова, 25, в самой большой комнате, был белой ширмочкой выгорожен маленький зубоврачебный кабинетик с наводящим ужас креслом, бормашиной с блестящим колесом, и стеклянным шкафом с полками. А на них громоздились коробки с лекарствами, эксикаторы, стерилизаторы, и в эмалированных ванночках инструменты, один вид которых действовал как взгляд питона.

Ее клиентурой была элита. Репутация д-ра Берман была безупречной. Когда она в белом халате шла по квартире в ванную мыть руки, мне хотелось спрятаться. А вдруг схватит за шиворот и усадит в свое жуткое кресло!

Со всеми дядьями и тетками я был на «ты». Одна лишь тетя Феня была на «вы».

На вопрос, почему так, я, возмущенный тупостью взрослых, отвечал:

- Так она же вьяч (врач).

Для мамы она была человеком №1 в семье. Мало того, что получила высшее образование. Тетя Феня была музыкальной, общительной, раскованной. Словом, из тех, которые приковывают к себе внимание мужчин. Мама же при посторонних была стеснительной и зажатой. Зато в кругу своей семьи (я, брат и папа) могла продемонстрировать всю крутость Даенского нрава.

23 июня 1941 года капитан медицинской службы Фаина Захаровна Берман утром прибыла в военкомат, имея при себе все, что значилось в ее моб-предписании офицера запаса I категории.

Их бросили в самое пекло западнее Львова. Когда командование убедилось в невозможности остановить гитлеровцев, дали распоряжение отступать. Они прошли через Львов, где с крыш и чердаков по ним, драпающим, лупили из автоматического оружия доблестные вояки УПА.

Пройдя Львов, оставшаяся горстка людей совершила марш-бросок, почти бегом, на 40 км. Они догнали наши части. Тетю подобрала машина штаба Юго-Западного фронта.

Последний раз тетя Феня была на Чкалова, 25, вероятно, в 10 числах июля. Она стала другой. Заглянув в лицо смерти, тетя стала строгой и серьезной. Вокруг нее хлопотали сестры, а она без устали повторяла:

- Это орда. У них нет ничего святого. Первыми они уничтожают евреев. Срочно уезжайте, любыми средствами. Если узнаете, что фронт за 200 км, бегите на восток. Может за Уральский хребет. Туда он не дойдет.

Получив назначение в медсанбат штаба юго-западного фронта, тетя Феня уехала. Теперь уже навсегда.

Семья, выполняя ее наказ, отправилась в Сталинград. Сначала на пригородном до Яготина. Ночью в тот же день нас посадили на товарный состав, на котором вывозили оборудование завода «Большевик». Состав охранялся солдатами. На одной платформе была настоящая зенитная пушка. Пролетали немецкие самолеты с крестами, пушка огрызалась, но Господь берег нас - ни одна бомба не попала в состав.

Далее был Сталинград, квартира дяди Сени и нас 27 эвакуированных, в августе пароход до г. Молотова (Пермь), затем Манчаж и Натальинск. Письма от тети Фени приходили регулярно. Бодрые, исполненные патриотического духа. В конце 1941 года они перестали приходить. Мама и дядя Саша стали бомбардировать письмами важные военные ведомства. В ответ – молчание. Потом в казенном конверте узкая полоска бумаги с типографски набранным шрифтом, фиолетовым штампом и печатью: Берман Ф. З. в августе 1941 года при выходе из окружения под г. Прилуки пропала без вести. Маме до этого снились тяжелые сны. Она чувствовала, что с сестрой беда. А после получения сообщения вообще потеряла сон. Редкий день мы не видели ее плачущей.

Брат, я и Ната ходили тише воды и ниже травы, пытались обходиться по хозяйству своими силами. Но испечь хлеб не умели. И мама, валясь с ног, пекла эти дивные хлебы, от запаха которых сводило живот и текли слюнки. Мы прятали от мамы письмо из Сталинграда от Любочки о том, что бабушка Гита умерла. Лжи у нас в доме никогда не было, потому конспираторы из нас вышли никудышные. Мама горестно улыбнулась.

- Если я 40-летнюю Феню потеряла, буду ли я убиваться по 70-летней бабушке? Она свое отжила.

Даже тогда я был поражен ее спокойствием. Это проявление бездушия? Или впрямь масштаб потери был несопоставимым? Но это уже прагматизм, а он где-то сродни бездушию.

После войны в 1946 мама, проявив недюжинные способности сыщика, отыскала в Киевском мединституте фронтовую медсестру тети Фени Шуру. Эта девушка была на фронтовом снимке рядом с тетей.

Шура сказала, что в плен тетя не могла попасть, т. к. у них всех были ампулы с цианистым калием. Под Прилуками из немецкого кольца они вырвались через болото под сплошным арт - и минометным обстрелом. Шура ехала на первой машине, тетя на второй. Взрыв, и на месте второй машины воронка. Прямое попадание крупнокалиберного снаряда. Искать останки было бессмысленно. Надо было спасаться...

Почти 40 лет спустя я читал в «Роман-газете» пронзительный роман Леонида Первомайского «Дикий мед». Там была так воссоздана сцена отступления под Прилуками, что у меня взмокли руки и стали душить слезы. Все было в точности, как рассказала Шура, к счастью спасшаяся из того ада.

Содержание

 

Глава VI. Ах, война, что ж ты подлая...

Брат мамы, тихий и спокойный дядя Гриша, ушедший добровольцем с язвой желудка и атрофией руки, сражался на Ленинградском фронте. Он был связистом. «Пал смертью храбрых» сообщили семье. Его сыновья Миша и мой тезка Зорик остались сиротами.

Страшную дань той войне заплатили Белоцерковские. Брат папы - Матвей, с которым они ездили в Германию, с группой бойцов МПВО попал в Киеве в плен. Их расстреляли не сразу. Избитых и растерзанных, их водили по улицам под конвоем. Доброхоты подходили, плевали в лицо, пинали, бросались грязью, радовались:

- Попались, жиды пархатые!

Немцы не мешали. Пусть народ потешится. Вдоволь наглумившись, расстреляли.

Мама отца, Рахиль, со старшей дочерью, ее мужем и двумя детьми, (младшей - комсомолкой) были убиты в Бабьем Яру.

Была у мамы троюродная сестра Люба с мужем Митей, деникинским офицером. От всего, что происходило в Киеве в первый месяц оккупации, Люба заболела, слегла с желтухой. Сердобольный муж снес ее с 5 этажа и нанял телегу, чтобы отвезти ее в Бабий Яр. Сам, конечно, не поехал.

Мои деды, к счастью, до гитлеровского нашествия не дожили. Моисей умер в 1930 году во время спокойного разговора по телефону с моим папой. Запнулся на полуслове, упал. Трубка раскачивалась, а папа все кричал и кричал:

- Папа, папа! Почему ты замолчал!?

Залман умер в 1935 году за месяц до моего рождения. Он оставался до последнего дня неисправимым курцом и прокурил свои легкие.

Моим дочерям и кузинам (дочерям брата Саши) в смысле дедов тоже не повезло. Мой папа умер 16 января 1964 года, а дочь Инга родилась 4 апреля того же года.

Не хочется мне завершать свой рассказ на этой грустной ноте.

Содержание

 

Глава VII. О хлебе и не только

Есть у меня в запасе еще одна тема – хлеб. С помощью песни нас приучали к тому, что «хлеб всему голова». Когда ничего другого нет, хлеб и впрямь голова.

Однажды, классе в 10-м на уроке химии – мы проходили органику - учительница спросила:

- Как вы, ребята, думаете, во время голода, что предпочтительнее съесть – тарелку картошки или кусок хлеба?

- Картошки! – завопили все.

А вот и нет! Дело в том, что в картофеле основной углеводный компонент – крахмал. Он организмом не усваивается. Сначала наши пищеварительные органы должны перевести крахмал в сахар – дисахарид, а потом этот сахар расщепить на моносахариды. А это требует выработки ферментов и таких энергетических затрат, что эффект в калориях будет мизерный. А вот хлеб целиком усвоится при минимальных затратах энергии.

И тут в памяти всплыл Урал, 1942 год. К нам в Натальинск приехала семья Элькенбардов. Дядя Сеня получил назначение в Челябинск, и по дороге они заехали повидаться. Сыну Сени Володе было лет 17-18. Он был длинный и бледный, как картофельный росток. Во время общих застолий повторялась одна и та же картина.

Тетя Люба:

- Володя, где твой хлеб?

- А я его уже съел, - очень растерянно.

Поскольку хлеб был строго нормирован, добавки Володя не получал.

На уроке химии я понял, что Володя инстинктивно первым поедал то, что так необходимо его молодому, тянущемуся вверх организму. Сначала хлеб! А суп, картошка и т.п. это уже потом.

А недавно, ни с того ни с сего, я понял еще одну Володину странность. Дело в том, что муку выдавали непросеянную, с отрубями. После просева отруби хранились в сите под кроватью. Однажды мы с мамой вошли в комнату и остолбенели.

Володя, стоя на коленях, торопливо запихивал себе в рот отруби. Он поедал их с какой-то звериной жадностью.

Мама сказала:

- Бедный мальчик, как изголодался. Идем, я тебя покормлю.

Но Володя, багровый от смущения, выскочил из комнаты.

Так вот, употребляя в пищу хлеб с «высевками», т. е. отрубями, мы обогащаем свой рацион клетчаткой и витамином «В» (каким из этой группы по счету, не помню). Оказывается, Володя поедал отруби, чтобы получить так необходимый (повторюсь) растущему организму витамин «В».

Хвала Создателю за то, что, сотворив нас высшими над тварным миром, он все-таки оставил такие ощущения, как интуиция!

Сема во второй мировой уцелел. После изнурительных боев за Киев, после отступления за Днепр остатки их дивизии отправили на переформирование. И тут вторично, как под тем мостиком у села Гоголев, он ощутил спасительную Божью руку. Его команду отправили в Забайкальский военный округ. В 1945 году был бросок через Большой Хинбан, бои по ликвидации японской Кванбунской армии и освобождение Китая. После демобилизации и ухода от жены, уличенной в прелюбодеянии (мир не без «добрых» наушников), жил у нас на Чкалова. Жили тесно, но весело. По вечерам Сема читал вслух Шолом-Алейхема на идиш. Я слушал его и, если можно так выразиться, взахлеб хохотал. А еще иногда, только мне, вспоминал монологи деда Залмана:

- Беба, что это за книжечка у тебя?

- А, Горький-Сладкий, ну-ну, - открывает наугад и вдруг с акцентом Ленина читает вслух:

- Над седой гавниной могя, ветег тучи собигает,

Между тучами и могем, гогдо геет бугевестник.

Ну и мерзавец же он. Накликал «Бугю», а когда увидел «вус ис дус» (что это) наделал в штаны и бежал на Капри. Пушкину не поверил, что русский бунт бессмысленный и жестокий. Как вы поете?

- Весь мир насилья мы разрушим?

А у Эжена Потье было:

- Весь мир насилья мы разроем, что рифмуется через строку с «построим». Для чего роют? Чтоб сажать деревья, сеять злаки, закладывать фундамент. А если разрушите, то разберите руины, ройте, а потом стройте. На руинах растут грибы ядовитые, дурман – белена, змеи да крысы селятся.

Один умный француз сказал:

- Революции задумывают романтики, осуществляют фанатики, а плодами пользуются:

- Кто, скажите, дети?

- Большевики, - радостно отвечают дети.

- По сути – правильно, по форме – мерзавцы, впрочем это мелочь.

Отчего рты затыкают? Соломон в притчах сказал, что Адонай, да будет благословенно Его имя, над кощунниками посмеивается. Упрощенно скажем так. Скала в небо под самое солнце уходит. Бежит пес, подошел к подошве, ногу задрал. Что скале сделается? А вожди наши, щебень, обломки, внизу валяются. Им любой кобель может в уши написять. Это-то им и обидно.

В этой связи мне хочется припомнить кое-что из истории.

Юлий Цезарь позволял пародировать себя и сам смеялся. Ему дали список заговорщиков, он отказался расправиться с ними. На другой день его закололи в сенате. Только удивление выразил он, когда вместе с Кассием его ткнул кинжалом Марк Юний Брут.

- И ты, Брут? - сказал Цезарь.

Его внучатый племянник Октавиан Август терпеть не мог инакомыслия и непочтения. Изгнание было наименьшей карой.

Император Веспасиан обладал грубым крестьянским юмором, позволял смеяться над собой, поддерживал насмешки.

Его младший сын, садист Домициан наслаждался убийством лучших людей Рима, читая в их присутствии упрек своей бездарности.

Александр Федорович Керенский, «присяжный поверенный», по едким словам Маяковского, отказался обагрить кровью бунтовщиков «светлые идеалы Февральской революции», и вынужден был бежать из России в халате сестры милосердия.

Иосиф Виссарионович Сталин сжил со свету Осипа Эмильевича Мандельштама за стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны». А также Всеволода Эмильевича Мейерхольда за его гениальность. В одной стране не должно быть двух гениев! Только один!

И корифей должен быть только один! Зачем нам Бехтерев и Вавилов!

И так десятки, сотни, тысячи и миллионы жертв в угоду больному самолюбию обломка щебня, возомнившего себя скалой: «Бог мой - скала моя; на Него я уповаю; щит мой, рог спасения моего и убежище мое» (Пс.17).

Содержание

 

Глава VIII. Век спустя (вместо эпилога)

Слева направо: Исаак Моисеевич Бородкин - Дядя Исаак, его дочь Зина, Александр Петрович Балмагия - дядя Саша, автор повести - тогда еще Зорик
Слева направо: Исаак Моисеевич Бородкин - Дядя Исаак, его дочь Зина, Александр Петрович Балмагия - дядя Саша, автор повести - тогда еще Зорик
Век не век, а 88 лет прошло с 1920 года, когда мой папа пошел служить в РККА. Ушло поколение родителей, оставив нас один на один с Вечностью.

На Дмитриевской , 38 стоит глыба из стекла и бетона – телекомпания ИНТЕР. Из дома на Чкалова, 25 нас выселили под предлогом капремонта. Сейчас там какие-то офисы. В Киеве остались только я с семьей да Захар Берман, сын Гриши. Его брат Миша умер в Белоруссии.

Мой старший брат Соломон (Саша) с семьей живет в Штутгарте, Германия. Саша увидел свет еще на Дмитриевской, 36. Дочь Семы, Таня. Живет в Оберхаузене, Германия. Ната – дочь дяди Саши и тети Фени – в Бет-Шемеше, Израиль. Сонечка, дочь тети Любы, с дочерью Наташей, тоже за границей – в Барнауле. Дальше всех забралась Зина – дочь дяди Исаака и Бебы-большой – Канзас-Сити, США. Ее старшая сестра, Жанна, с мужем Мишей покинули этот мир в Канзасе. Дочь Жанны Алла с семьей живет в Израиле.

Два раза в сутки, утром и вечером, вознося молитвы Всевышнему, да будет благословенно Его имя, я прошу Его благословения для тех моих родных и близких, кто еще жив. Я, как на перекличке, называю их поименно и твердо верю, что моя молитва в трудную минуту поддерживает и охраняет их.

Наша жизнь не была триумфальным шествием от победы к победе. Мы были пинаемы и презираемы, но я солгу, если скажу, что это – все. Нас любили, уважали, разделяли наши успехи и провалы, и вслед за Иосифом Бродским: «...пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность».

На ФОТО слева направо: Исаак Моисеевич Бородкин - Дядя Исаак, его дочь Зина, Александр Петрович Балмагия - дядя Саша, автор повести - тогда еще Зорик.

Содержание

 

Захарий Белоцерковский

Добавить комментарий

Правила комментирования просты: стиль дворянского общения. Это значит не "тыкать" незнакомым участникам, не высказывать что-либо в обидном тоне, не пользоваться крепкими выражениями и считать других умнее себя.
Пожалуйста, говорите о статье, а не о Ваших религиозных убеждениях.
Согласно правилам boruh.info любой комментарий может быть удален или сокращен модератором без объяснения причин.
Пожалуйста, не размещайте комментарии в стиле «а вот ссылка на мою статью». Такие комментарии могут публиковать только авторы.

Хотите редактировать Ваши комментарии? Зарегистрируйтесь на сайте.


Защитный код
Обновить