Слёзы Войны. Глава III

Немецкие солдаты пересекают границу СССР
Немецкие солдаты пересекают границу СССР
Война грянула неожиданно. На рассвете 22 июня 1941 на Киев упали первые немецкие бомбы, повлекшие разрушения в промышленных районах на окраине города. В тот же день армии нацистской Германии и ее союзников пересекли западную государственную границу СССР.

Группа армий Юг под командованием генерал-фельдмаршала фон Рундштедта, которая действовала на украинском направлении состояла из трех немецких и двух румынских армий, а также танковой группы и мехкорпуса венгерской армии. Ей противостояли 80 дивизий Киевского и Одесского округов, которые развернулись в первый день войны соответственно в Юго-западный фронт (ЮЗФ) и Южный фронт. За объявленной мобилизацией действующая армия пополнилась около 200 тысячами киевлян. Фронт быстро приближался к Киеву. 1 июля 1941 г. началась эвакуация больших промышленных объектов военного значения, учреждений, специалистов, членов семей советского командного, партийного и НКВД-ского состава.[1]  

*      *       *

За короткое время немецкие войска оккупировали всю Западную Украину. Возвращаться бабушке Иде домой в Могилёв-Подольский было уже невозможно. Железная дорога и связь не работали. На семейном совете было решено, что Ида останется здесь, в Киеве. Домой ей возвращаться было некуда. Там уже зверствовали гитлеровские оккупанты.

После объявления приказа о мобилизации Колькин отец в тот же день отправился в военкомат. Проводы были короткими. Провожающих было мало. В то время почти каждая семья кого-нибудь из мужчин провожала на фронт. Несмотря на успехи захватчиков в первые дни войны, настроение у всех мобилизованных и добровольцев было боевое. Все верили в то, что война долго не продлится и герои скоро вернутся домой с орденами и медалями. Многие, особенно молодёжь, откровенно даже завидовали мобилизованным.

Только бабушке Нине было совсем невесело. Материнское сердце предвещало недоброе, его не обманешь, бравурными маршами, которые целый день звучали по радио, и показной храбростью. «Кому война, а кому мать родна», - говорила она, вытирая кончиком платочка уголки глаз.

Колька помнил, как на проводах отца он сидел у него на коленях за общим столом вместе со всеми гостями. Тот, придерживая его сильной рукой за худенькие плечики, всё время подкладывал ему в тарелку что-нибудь вкусненькое. Колька гордился своим отцом – будущим героем войны и свысока поглядывал на своих сверстников.

Перед уходом, отец поднял сына высоко над собой, до самого потолка. Долго смотрел на него, потом прижал к груди и поцеловал. От него пахло чем-то незнакомым, солдатским. Потом Колька ещё долго вспоминал этот запах. После отцовского прощального поцелуя у него на щеке, как ему показалось, от прикосновения его губ и укола небритой щеки, осталось какое-то чувствительное место.

Даже сейчас, стоило ему подумать об отце, и на щеке в этом месте ощущалось тепло. Колькин дед, Микитка, не дожидаясь повестки, ещё с вечера смазал дёгтем сапоги до блеска, одел кепку-восьмиклинку набекрень, выпустив из-под неё чуб, распушил усы и сам пошёл в военкомат требовать отправки на фронт. Там ему категорически отказали, ссылаясь на его возраст. Но настоящая причина отказа была и в том, что дед когда-то давно был судим за «политику», или, как говорила бабушка Нина,- «догавкался». Иначе говоря, «за свой длинный язык».

Антисоветчина из него пёрла, как горох из порванного лантуха. По тем временам это было очень опасно, а ему, по мнению бабушки, «хоть кол на голове теши». Ходит себе, улыбается, да свои частушечки распевает. До поры до времени, это сходило ему с рук. Но однажды, где-то не к месту, ляпнул дед политический анекдотик и получил три года. Отбывать срок его направили на строительство Беломорско-Балтийский канала. Дед Микитка отличался врождённым, природным юмором и, как ни странно, большим патриотизмом. Он отнёсся к своему наказанию с пониманием. Даже на суде выступил с речью в свойственной ему манере: «Я так понимаю, что раз государство затеяло такое большое дело с каналом, то кто-то же должен его рыть. Ну, сами посудите, где же ему взять столько денег, чтобы платить людям за работу? Начальство канал рыть не будет. А таких раздолбаев, как я, у нас в государстве полно. Вот оно и дает нам возможность бесплатно помочь ему и увековечить себя».

За это его выступление с хитрым подтекстом, ему чуть не прибавили ещё два года. Положение спас адвокат, подсунув в суде какую-то нужную медицинскую справку, а может быть ещё кое-что. Да и свидетели-дружки помогли. Выступили на судеи, покрутили пальцем у виска и все в один голос сказали, что он с детства такой «шалёный». Видать, мать уронила, когда ещё малой был.

В примусовке, как называли тогда в народе место пребывания осуждённого, он зря времени не терял – научился играть на гармошке. Пристроился там работать кладовщиком. Сидел себе на складе да на гармошке попиливал. После освобождения вернулся домой и стал желанным гостем со своей гармошкой на всех гулянках, чем с удовольствием и пользовался. Для него зелёный змий теперь стал дармовщинкой. Пей -– не хочу. Но, несмотря на лёгкую доступность к спиртному, он никогда не напивался. Дед любил повторять, - "вино для человеков, а не человеки для вина".

И вот теперь, когда Родина оказалась в опасности, дед Микитка, несмотря на все препоны военкомата, всё-таки ухитрился пристроиться к какой-то военной части в обоз, как он говорил, «лошадям хвосты крутить». Видно и там гармошка с частушками сыграли не последнюю роль. После военкомата, радостный и возбуждённый он прибежал домой. Схватил свою гармошку под руку, хлопнул чарку самогона, подхватил на плечо сидор и … гайда. Ни тебе здрасте, ни досвидания.

- Ууу, паразит, хотя бы с нами попрощался, присел бы на дорожку, - укорила его бабушка Нина.

- А чего там, Нинка, прощаться? Я ж ненадолго. Сталин и не таких, как эти немцы повыбивал. Вона скольких маршалов и половину комсостава за короткое время укандохал. А тут, тоже мне - срань какая-то немецкая. Да мы их …, - прокричал дед с порога петушиным голосом, сжимая руку в кулак.

Кольке даже показалось, что из его сжатого кулака потекло что-то тёмно-красное.

- Чтоб тебе язык заципело. Опять догавкаешься, - сказала бабушка, вытирая слезу. – В этот раз так точно до Магадана.

- Не бойся, Нинка, дальше передовой не пошлют, - сказанул дед что-то новенькое. Уже, видать, научился, поднабрался у кого-то из армейских.

Но всё же вернулся от двери и присел на табурет. Дед Микитка никогда не курил, но был заядлым нюхальщиком табака. Он достал из кармана свою табакерку, переделанную из бабушкиной пудренницы. Открыл, бережно достал щепотку махры и с шумом втянул в себя. Затем заткнул большим пальцем одну ноздрю и «стрельнул» второй в стоящий возле него горшок с геранью. Такую же операцию он проделал и со второй ноздрёй. Даже листья гераньи зашевелились. После этого он несколько раз чихнул. Начихавшись вдоволь, он взял в руки гармошку, пробежался пальцами по ладам, да так душевно сыграл и спел бабушкину любимую «У церкви карета стояла», что та так расчувствовалась, что слезу пустила и даже налила ему ещё чарочку. Любила бабушка Нина своего отчаянного басурмана.

И вот уже месяц от него не было никаких известий. Но бабушка Нина за него не переживала. Правда, в церковь стала ходить чаще, ставила свечки во спасение сына и мужа. А на людях она говорила про деда: «Таких, как он, сам чёрт боится».

Катя, Колькина мама, работала в больнице медсестрой. Её мобилизовали в самом начале войны. Выдали форму, зачислили на довольствие и направили служить в военный госпиталь, который располагался недалеко от их дома. У неё были суточные дежурства. Учитывая большую загрузку госпиталя, ей приходилось часто надолго задерживаться на службе. Возвращалась она всегда поздно и сразу же, обессиленная, валилась на кровать и мгновенно засыпала. Мечта о поступлении в мединститут вынужденно отодвинулась до лучших времён.

Фронт быстро разворачивался. Везде шли постоянные бои. В госпиталь поступало много раненых. Коек на всех катастрофически не хватало и их размещали в коридорах, а то и во дворе больницы, под укрытием наспех установленных палаток.

*      *       *

Ещё в бурные двадцатые годы, Володю мобилизовали в комсомольский отряд и отправили на уничтожение, как их тогда называли, банды атамана Зелёного. Перед отправкой, в Киеве на пристани был митинг. Молодёжь, под воздействием патриотических призывов комсомольских и большевистских агитаторов, практически безоружные, с лозунгом «Мы их шапками закидаем!» отплыли пароходом вниз по Днепру, где орудовала банда.

На самом деле это была далеко не банда, а хорошо организованный и вооружённый отряд крестьян, недовольных политикой советской власти. В районе города Триполье Днепр сильно сужается. Оба берега подходят близко друг к другу, течение усиливается. Там, по обе стороны реки и находилась засада. Бандиты открыли по пароходу шквальный пулемётный огонь. Почти весь отряд погиб.[2]

Спаслись несколько счастливчиков, успевших прыгнуть за борт. Среди них был и Володя. Ему посчастливилось добраться до берега, однако холодные осенние воды Днепра оставили юноше на всю жизнь память о себе – сильная простуда перешла в воспаление лёгких. Лечения тогда практически не было и случилось самое страшное – у него развился  туберкулёз лёгких, по тому времени совершенно неизлечимое заболевание. Инвалидность - это и была основная причина, по которой Володю не мобилизовали на фронт.     

Дора, как многодетная мать, тоже не подлежала мобилизации. Но она и Володя ежедневно приходили в военный госпиталь, где служила Катя, Колькина мама и помогали раненым и медперсоналу. Володя подключался на помощь к санитарам. А Дора с небольшой труппой регулярно давали раненым концерты, организовывала выступления и других артистов.

Обе бабушки – Нина и Ида - занимались домашним хозяйством и шумной детской оравой.

Спустя совсем короткое время фашисты были уже недалеко от Киева и госпиталь начали срочно готовить к эвакуации на восток. Почти всю ночь бабушка Нина и Колькина мама просидели на кухне. Катя, как могла, уговаривала бабушку Нину ехать вместе с ней, но та наотрез отказалась покидать родной город и оставить квартиру без присмотра. Бабушка Нина была уверена, как, впрочем, и большинство жителей города, что приход фашистов - это ненадолго.

После долгих споров, слёз и уговоров бабушка сказала Кате:

- Ты, доченька, человек подневольный, военный и обязана ехать вместе со своими ранеными и помогать им. А мы с Коленькой не пропадём. Не волнуйся, Катюша, за нас. Всё-таки дом есть дом, да и от деда и папы будем ждать весточек. Вона и Володькина семья здесь. Ида здесь. Да и детям будет веселее. Все вместе как-нибудь да проживём. А ты, доченька, как только прибудешь на место, сразу нам напиши.

На том и порешили. Мама оставила Кольку с бабушкой Ниной. На следующий день, под покровом ночи, санитарный поезд с ранеными бойцами отправился на восток.

 

Продолжение Следует 

Сергей Горбовец

 

Изображение: общественное достояние. 

1. Киев во время гитлеровской оккупации (исторический очерк)

2. Все проходящие суда, в память о тех событиях, дают продолжительный гудок.